|
Писал как-то малоизвестный философ Родион Бердяев «Когда я читаю чьи-то труды, я не вникаю в их смысл, я фиксирую свои мысли, возникающие по их поводу»
Начинается это всё сначала, при том тогда, когда захочется автору. Выбор королевы, выбор пола, выбор окружающего пространства. Иная реальность, забитая в печатную машинку. О том, чтоб мы это знали она позаботилась. А также позаботилась о признании в любви нескольким женщинам, ибо это возможно только в мужском обличии Орландо, к которому тоже хотелось бы признаться, но это в следующих строках. Жить-не тужить, и в это же время прятать своё сердце излитое в кусок мёртвого дерева, в шкаф. Ходить на приёмы, носиться с собаками, любоваться русской красавицей Сашей. Но всё равно, всё какое-то непутёвое. Даже после издания-признания. Автор Вулф делит себя на тысячи единиц: Себя, несебя, кого-то ещё, возлюбленную, Автора, повестователя, наблюдателя, женщину, мужчину, жителей пяти разных эпох, жителя разных стран. Она намеренно шутит над временем, персоналиями, тушуется с Джойсом. Мы здесь не потомственные овцы, и на лай не сориентируемся. Тебя выбросит в этот омут с головой в закрытый вакуум ощущений, миров, путешествий вглубь себя. Она сходится на мелочах: положении женщин, писательских муках, горе предательства — так, невзначай. Женской поступью шагает на встречу к Свифту и Попу, и, обласканная приближёнными, падает гнить на сырую землю. Истина открывается не в сюжетных перепетиях, она ломает ставни в неожиданных местах. Совершенный стиль и ассоциативное, словарное мышление давит подозрительно технологичные абзацы, детонирующие трагедией существования. Это как удар в темя золотой наковальней. Это читается взадых.
Кино, снятое в 1992 году должно было называться совсем по-другому. Например, «Стороны Орландо» или «История трёхсотлетнего Транссексуала». Дело не в серости снятого, дело в тексте, ибо Вулф — это слова, рождённые сутками рассуждений Вулф-женщины, Вулф-автора, Вулф-критика. Такие, например, как «Жизнь и любовь», «Артачиться и уступать».
Затравленная гениальность
Есть поверье, ещё восходящее от Платона, что гениальность — это некая эфемерная субстанция, разлитая по миру, как эфемерное маслице, выражающееся во всеобщей любви. В мире же обитают некие катализаторы, беременные красотой и извергающие истину в объектах эстетического восприятия. Их называют гениями — что-то среднее между богом и смертным, находящийся в неком чистилище. Он заглядывает по ту сторону и рождает в своих произведениях ответы на вопросы, которые невозможно получить по сю сторону. На самом деле всё не так.
Гениальность — вполне конкретная дама, имеющая свойство принимать различные обличья. Её можно встретить, пьющей кофе и наблюдающей за облитой дождём мостовой, за уборкой территории арестного дома, за мытьём ног неверному мужу. Проявляет себя она, когда пускается во все тяжкие. Устраивает пиры в четь Диониса, вертит юбкой, выкрикивает неприличные словеса. Если смотреть на это явление с точки зрения привычной нам истории искусств, то перед нами предстаёт своеобразная хронология жизни этой самой гениальности. И к чему мы приходим? Да, к тому, что есть периоды, когда эта дама не стесняется ни себя не других. Сидит за спинами у множества художников, композиторов, полководцев, философов. Как, например, в классической Греции, или в XVII и XIX веках. Не обошла она даже презренное начало XX века, воплотившись в трудах забвенной лесбосянки Вирджинии Вулф.
В тот момент, когда Вирджиния делала последний глоток грязной воды, гениальность решилась на жизнь в стиле затворничества. Она собрала монатки, выбелила личико и уехала в Аэропорт. Там её уже ждал заказанный одной Творческой личностью рейс до Коморских островов. Там она планировала забрать на чердак хрущёвской многоэтажки, и не слезать с иглы до рождения нового человека, который будет удостоен звания её чрезвычайного посла. Сейчас она на седьмом месяце беременности и зависит от всех видов и стилей искусств, отрастила пузо и бороду. Организм гениальности в полном запустении, вредители-дрозды уже забрались в её утробу и воруют оставшиеся овощи с иссушенных грядок. Гениальность ушла в подполье. И, скорее всего, не вернётся, ибо не очень-то её и ждут. Да и она позабыла о своей миссии.
Twittwave
Всякий пермяк теперь может себе позволить рвать билеты в театры и приглашенья на приёмы.
Я как-то троих побил, ещё совратил дочку дворника, наследил в полицейском участке, заменив все чужие отпечатки на свои.
В сводах моей квартиры, в жилах моей крови - похоть, насилие, дерьмо и стыдливость в граммах.
Тьма сильно позорится в последнее время.
Хотя тьма была и такая, что разведи костёр и всё равно ничего не видно.
Когда-то негров просто путали с углём и бросали в камин.
Когда она говорила, будто тысячи гусынь собачатся с Леспромхозом по поводу невыданных пломб на лыжно-сварочном комбинате, а где-то слышатся звуки, как масло медленно стекает по перилам и рушится на оголённую грудь больной чехоткой сестры алкоголички.
Пока я обзывал Вас Пиздой очень громко играл орган...
Задастым бабам не место в управляющих.
Всю мою писанину охраняет каркающий человек с ружьём.
Главное - назвать лекцию «Влияние того на то-то» или «То-то в контексте того-то» вставить слово корпулентный и можно пройтись с шапкой по рядам.
Предобморочную еду в любом Макдаке не купишь!
Рваные «Я» - это теория современности
Если дать кому-то съесть свою биографию, можно наконец-то зажить.
Если я назову шлюху волочайкой, я обращусь в крестьянина.
picture by John Constable O carro de feno (detalhe) [National Gallery - Londres]
{odnaknopka}
|
RSS
